Наиболее определённо против сделанного выше вывода высказал

ся И. А. Яковенко, назвав такой подход «юридическим и правовым фети_

шизмом». Обосновывает он это тем, что «правовые (юридические) нормы

далеко не базовые и не единственные, а уж в России точно не базовые».

Истоки такой позиции, в общем, понятны. Они – в глубинно усвоен

ном нашим обществом в ходе многовековой практики позитивистском

восприятии социальных явлений, и прежде всего самого права. Позити

визм характеризуется, в частности, пренебрежением к ценностному кон

тексту, технократизмом и т. д. Но в данном случае важно отметить сле

дующую его особенность. Воспользуюсь высказыванием известного

теоретика права Г. В. Мальцева:

«Все учения и доктрины, относящиеся к этатическому пози

тивизму, рассматривают право как систему велений или предпи

саний государства, адресованных гражданам и объединениям. По

одну сторону – государство и право, логически и исторически

связанные между собой, по другую – гражданское общество, ин

тересы которого отражаются в праве лишь после того, как они

трансформируются в государственные интересы. В своих край

них вариантах этатический позитивизм почти полностью растворяет

сущность права в государстве, рассматривает право как нечто вто=

ричное по отношению к государству, как функцию государства, его

инструмент»1.

Если перевести сказанное на бытовой язык, позитивизм означает,

главным образом, признание того, что единственным «хозяином права»

является государство, а если более конкретно – верховный правитель.

Отсюда и недоумение: как можно всерьёз изучать правовые конструкции,

если они реально не ограничивают власть?

Во многом именно позитивистское мировоззрение породило то, что у

нас принято именовать правовым нигилизмом. И это понятно: если «пра

во» – лишь «продукт» власти, к тому же власти, не основанной на ценно

стях личной автономии, свободы и справедливости, власти не очень ми

лосердной, а часто тиранической, то как можно ожидать уважения к

такому «праву»? Другое дело, правильно ли в таком случае говорить о

правовом нигилизме? Ведь в строгом смысле нигилизм – это глубинное

презрение к праву как к ценности, внутреннее убеждение в приоритете

силы перед правом, эгоистичное и самодовольное отвоёвывание преде

лов собственной свободы в ущерб свободе и законным интересам других.

Однако под «правовой нигилизм», лукавя или искренне не понимая раз

ницы, часто подводят лишь отсутствие законопослушного поведения,

т. е. разумея под этим уважение к позитивному праву.

В России власть никогда не была ориентирована на человека со сво

бодной волей. Правители были жестокие и мягкие, мудрые и глупые, но

все они исповедовали одну и ту же философию власти: мы лучше знаем,

что нужно, что полезно народу. И это при том, что «полезно» было осно

вано большей частью всё на тех же мифах, одновременно и возвеличи

вающих народ, и его же уничижающих: он и богоносец, он и вороват; он

и мудр, он и как малое дитя. Сам же народ если и восставал, то скорее не

за полноценную свободу, а за облегчение невыносимого гнета.

В силу такого духа властвования и всего строя жизни в России появ

лялось множество законов, либо пустых («законыпожелания»), либо

глупых, в том числе мелочно регламентирующих жизнь, либо неоправ

данно жестоких, унизительных. Нормальный русский человек со здра

вым умом такие юридические нормы, само собой, воспринимал враж

дебно или, во всяком случае, был далёк от стремления выказывать себя

«добропорядочным гражданином» и педантично исполнять любое требо

вание закона. К тому же правоприменительные институты – от «коллеж

ского регистратора» до полиции и суда – также зачастую действовали и

действуют согласно своим, а не «законным» представлениям о должном

и/или на основе мздоимства.

Итак, в России потому плохо приживалось и приживается законопос

лушание, что народ, оставаясь внешне терпеливым и молчаливо снося

государственный произвол, издавна научился приспосабливаться к не

правовым условиям1, выработал свою собственную шкалу оценок власт

ных решений. Беда поэтому не в незаконопослушном народе, а в том, что

у нас формальная законность слишком часто не совпадает с правом.

Казалось бы, автор в таком случае противоречит себе, и правы как раз

его критики, указывающие на то, что «правовой анализ нынешней ситуа

ции должен быть последним, а не первым» (И. А. Яковенко). Иными сло

вами, не является ли сделанный на основе анализа российской системы

сдержек и противовесов вывод об институциональной причине персона

листского режима примером как раз позитивистского мышления? Нет.

Попробую объяснить.

Вопервых, я совершенно сознательно влез, рискуя быть обвинённым

в некомпетентности, в «чужие» области знания – историю, социологию,

психологию и т. д. Влез именно потому, что вне широкого контекста

предложенный вывод действительно выглядел бы, по меньшей мере,

странно. Поэтому институциональный анализ предпринят, как мог заме

тить читатель, отнюдь не в технократическом, а в ценностном контексте.

Вовторых, хотя, как было замечено в части 1 книги, я не рассчитываю

на то, что «голый конституционный реинжиниринг» способен дать демо

кратический эффект, наверное, сам текст наталкивает на подозрение, что

автор исповедует именно такой подход. Значит, нужно ещё раз уточнить

позицию. Для этого обращусь к следующему, возможно неожиданному,

образу.

В Средние века (но, судя по одному из рассказов Мопассана, это проис

ходило и относительно недавно) некоторые изверги рода человеческого

помещали младенцев в специальные приспособления, чтобы потом на яр

марках демонстрировать «человеческие дефекты», зарабатывая на этом

деньги. Однако, к несчастью, бывают люди и с врожденными физически

ми недостатками. Отсюда: если специально культивировать дефект, он обя_

зательно появится, а без такой культивации может появиться, но вероят

ность этого гораздо меньше. Такая же логика применима и к политической

жизни. Надо понять, обладаем ли мы «естественным» дефектом антидемо

кратизма или нас скрючило от «средневековых приспособлений».

Задача состоит не в том, чтобы найти такую систему распределения вла=

стных прерогатив, которая бы гарантировала конституционный строй, а в

том, чтобы эта система нормативно не извращала мотивов политического

поведения.

Дискуссия показала, что даже представители экспертного сообщества

часто основываются в своих рассуждениях на не совсем верных причин

носледственных связях.

Например, В. В. Лапкин, говоря об «условиях формирования эффек

тивной и устойчивой демократической системы», считает:

 «Проблема не сводится лишь к конструированию оптималь

ной институциональной структуры, обеспечивающей разделение

и баланс властей. Решающую роль играет состояние общества и

готовность его элит к диалогу и компромиссу при выработке по

литических решений, а это предполагает, соответственно, некий

консенсус политической власти, бизнеса, гражданского общест

ва, на основе которого формируются и Конституция, и институ

циональные формы политической демократии в стране. Но такой

консенсус, в свою очередь, может сформироваться лишь на осно

ве уже сложившегося в обществе элементарного правового по

рядка, т. е. только тогда, когда авторитет права преобладает в соз

нании и практике общества над авторитетом власти или по

крайней мере реально претендует на такое преобладание».

Конечно, проблема конституционализма в России не сводится лишь к

конструированию оптимальной институциональной структуры. Требует

ся и многоемногое другое. Но это «другое» невозможно сформировать,

создать, вырастить при существующих институциональных условиях! В

этом я и пытаюсь убедить своих оппонентов. Ни «элементарного право

вого порядка», ни на его основе «консенсуса политической власти, биз

неса, гражданского общества» – ничего этого не будет, ибо образовался

замкнутый круг: правовой порядок ещё не обрёл силу, достаточную для

того, чтобы ограничить верховную власть, но такой силы у права не поя

вится, пока институционально всё предопределяет персоналистская кон

струкция власти.

Между прочим, сами эксперты невольно подтверждают такой вы

вод. Тот же В. В. Лапкин, совершенно правильно ставя вопрос об от

ношении к собственности на одно из первых мест, обращает внимание

на сходство нынешней политики и политики первых двух десятилетий

ХХ века в России:

«Но роковое по своим историческим последствиям лукавство

власти состояло в том, что, стремясь избежать обострения соци

ального конфликта, она “другой рукой”, или, как сказали бы се

годня, “в рамках проводимой социальной политики”, длительное

время поощряла общиннособственнические иллюзии крестьян

ства, пребывавшего в условиях катастрофического и всё нарас

тающего аграрного перенаселения. Иные, более жесткие и ра

циональные решения аграрного вопроса, по существу,

блокировались. Именно эта политика привела в конце концов к

революционному решению проблемы. Иными словами, не реша

ясь на глубокую и последовательную “революцию сверху”, власть

спровоцировала радикальную революцию снизу. И, как мы пом

ним, основу мобилизационного ресурса этой антирыночной и

разрушающей отношения частной собственности революции со

ставили протестные настроения крестьянства, сориентированные

на уничтожение института частной собственности на землю».

Что этим иллюстрируется? Да как раз то, о чём я твержу: персоналист

ский режим, неважно при какой форме правления, опасен для любой со

временной страны. Институтперсона может, конечно, проводить и муд

рую политику, но ведь может, причём с равными шансами, – и

гибельную. Опасность такого режима – в отсутствии гарантий от само

дурства правителя и условий для проведения политики как результата

компромисса между разными политическими силами, выражающими

ценности и интересы разных слоёв общества. Только такая политика

способна оградить страну от потрясений, но она возможна, когда приня

тие решений институционально опирается на компромиссы.

Пример выстраивания неверной причинноследственной связи, сме

шения причин и следствий продемонстрировал и И. Г. Шаблинский. Го

воря об «институциональных особенностях нынешнего российского по

литического режима», он вдруг отмечает «тихую ликвидацию условий для

публичной критики власти». Такой же институциональной особенностью

он считает, что с 2003 года «преференции стали носить подавляющий ха

рактер. Преференции для конкретной корпоративной силы – Единой

“партии власти”. И это свело политическую конкуренцию к минимуму».

Упоминает он и об уменьшении роли Совета Федерации, и о других но

вовведениях, меняющих политическую картину, но тут же утверждает,

что всё это «свободное правовое творчество экспертов из референтной

группы президента. […] Они ощущают себя искателями некой “золотой

середины”, строителями новой государственности… Кажется, что дейст

вительно юридический анализ тут вторичен, и надо говорить исключи

тельно о политической психологии».

Мне приходится повториться: всё названное есть только следствие

нашей институциональной конфигурации. Путаница же происходит по

тому, что следствия этой конфигурации не жёсткие. Как уже говори

лось, субъект персоналистского режима может обладать и демократиче

скими убеждениями. Неужели нам в таком случае остаётся только

играть в «чётнечет», где ставка – судьба страны? Вот почему я настаи

ваю: необходимо, наконец, понять, где причины и где следствия, а не

изучать «политическую психологию экспертов из референтной группы

президента» и гадать, в чём они видят «золотую середину». Если гово

рить с некоторой долей пафосности, то не для того тысячи людей стоя

ли у Белого дома в августе 91го, чтобы одних непубличных «вершите

лей судеб» заменить на других…

Итак, речь идёт не о том, что сегодня сузилось поле для столкновения

открытых политических мнений; что выстроена иерархическая система

управления; что можно заранее предсказать как результаты выборов, так

и судебные решения, в которых затрагивается интерес власти. Проблема

не в этом! Пусть бы сегодня на президентской должности находился «су

пердемократ». Пусть бы расцветала та самая публичная критика власти.

Суть режима от этого не поменяется. Политический рынок от этого не

появится.

Считающие себя демократами политики обязаны бороться сегодня не за

иную политику, а за иную институциональную систему, на основе которой

вырабатывается любая политика, ограниченная лишь Конституцией.

Однако, кажется, многих страшат как раз слова «любая политика».

Эти опасения ясно выразил во время дискуссии И. Г. Шаблинский: «Да,

доминирование “Единой России” выглядит нелепо, но если она освобо

дит свое политическое пространство, кто его займет? Это политическое

пространство займут партии, которые призывают мстить и делить».

Проблема эта принципиальная, а не тактическая, как может показать

ся. Вопрос стоит так: создавая условия для открытой политической кон

куренции и реального политического плюрализма, не расчищают ли де

мократы своими руками поле для тех, кто их же, демократов, обещал

вешать? При этом нынешнее состояние общества делает актуальной уг

розу даже не коммунистического (ультралевого) реванша, а появления,

как выразилась Л. Ф. Шевцова, «одноцветного, жёсткого национал

популистского режима власти», т. е. прихода к власти ультраправых.

Тем самым как бы предлагается дилемма: либо демократы не посту

пятся своими принципами, но тогда сделают потенциально возможным

установление репрессивного режима, либо временно откажутся от прин

ципа плюрализма «во имя сохранения демократии». Сегодня, если судить

по разным дискуссиям, чувствуется, что большинство нынешних сторон

ников демократии хотя и выступают за открытие закупоренных каналов

политической свободы, тем не менее не готовы отказаться от персонали

стского режима, а только хотели бы, чтобы его олицетворял «демократ».

Сказанное не означает, что автор абсолютизирует известный вольте

ровский афоризм о готовности отдать жизнь за право оппонента выска

зывать свои взгляды. Напротив, я считаю, что есть взгляды, находящиеся

за пределами принципа идейного и политического многообразия. Рав

ным образом убеждён и в том, что «демократия должна уметь себя защи

щать», если перефразировать известные слова Ленина. Как же тогда ре

шить образовавшуюся дилемму?

Прежде всего, нужно понять, что в общественных отношениях не бы

вает математически жёстких дилемм. При социальном, политическом

выборе недопустимо ставить вопрос «или – или». Вот и в данном случае

гарантией от окончательного уничтожения демократических институтов

как раз служит то, чего опасаются иные сторонники демократии: форми_

рование полицентричной системы власти. Только тогда политика переста

нет быть монополией одного института, к тому же персонализированно

го. Система должна быть выстроена таким образом, чтобы, с одной

стороны, идеи мстительного насилия вообще не могли обрести легаль

ную форму, а с другой – чтобы приход к власти кого бы то ни было не

означал, что все иные позиции, мнения, мировоззрения и ценности будут

отброшены и не окажут никакого влияния на проводимую политику.

Наоборот, именно контроль за «идеологическими потоками», воз

можный только в условиях персоналистского режима, ведёт к опасности

прихода к власти ультраправых. Как верно подметила Л. Ф. Шевцова,

«чем больше “Единая Россия” заполняет политическое пространство,

тем больше угроза того, что население, устав от “партии власти”, будет

поддерживать экстремистские силы. Чем дольше нынешняя команда си

дит в Кремле, тем сильнее угроза, что она будет стимулировать запрос на

более агрессивный тип авторитаризма». Это вполне естественно в усло

виях персоналистского режима, закономерно стремящегося к безоппо

нентности, а потому вызывающего к жизни и активным действиям силы,

для которых безоппонентность составляет их суть.

Некоторым образом подтвердил данный вывод А. Ю. Зудин, высказав

идею, что совокупность «трёх факторов» (рыночная среда, Запад и рос

сийский избиратель) «не позволит укрепляющемуся государству снова

“пожрать” российское общество и будет подталкивать персоналистский

режим к постепенной деконцентрации власти после 2007–2008 годов».

Он видит «радостные приметы», например, в том, что «кремлевский

агитпроп не столько производит какуюто оригинальную политическую

продукцию, сколько “индуцирует” уже существующие тенденции и на

строения. Сигналы из общества он улавливает достаточно чутко, потому

что в противном случае все его политические проекты окажутся нежизне

способными».

Но, с одной стороны, такое «улавливание настроений» не есть демо

кратия и, главное, к демократии не ведёт, ведь и при тирании власть за

частую прислушивается к настроениям подданных. А с другой стороны,

разве в обществе существует запрос на «деконцентрацию власти»? Ведь

какие нынче «тенденции и настроения» может «уловить» Кремль? Не

приязнь к чужому богатству. Патернализм. Антизападничество. Носталь

гию по СССР. Надежду на «вождя». Иерархический дизайн власти. И

разве пример «индуцирования сигналов из общества» в виде сталинского

гимна не убеждает в том, что именно такого рода «сигналы» власть будет

реализовывать?

Итак, допускаю, что вывод об огромной роли конструкции власти в

уродливом функционировании нашей политической системы непривы

чен. Настолько, что, наверное, кажется примитивизацией сложнейшего

социального явления. Но, вопервых, я постоянно подчёркиваю, что ин

ституционально не предопределяются уродства, а только создаётся для

них благоприятная почва. А вовторых, я сознаю, что институциональ

ные условия не действуют изолированно от других факторов. Просто

здесь я рассматриваю роль и механизм действия именно институцио

нального фактора. Своеобразие же его состоит в том, что он определяет

не темп развития демократии, а количество препятствий на пути её раз

вития.

Поэтому я бы хотел завершить этот подраздел недавно попавшимся на

глаза высказыванием, которое подтверждает вывод о принципиальной

значимости институциональных причин сохранения персоналистского

режима в России: «Демократия выживает не там, где её любит народ. […]

Как элита, так и массы могут мириться с демократией, относясь к ней без

симпатий. Но вот без разумного институционального устройства демократия

выжить не может: как и любой механизм, она скоро ломается при наличии

конструктивных недостатков»1.