ПОСЛЕ ДИСКУССИИ

Когда я приступил к этой части работы, не скрою, испытал сильный

соблазн, идя по тексту стенограммы обсуждения, отвечать на критиче

ские замечания, вопросы, сомнения экспертов. Однако вовремя спохва

тился: читателю неинтересна полемика в режиме «диссертант – оппонен

ты». Ведь цель настоящей работы – не демонстрация «игры ума», в ходе

которой участники показывают свою эрудицию. За большинством ны

нешних политических дискуссий, проходящих в разных кругах россий

ского общества, стоит почти экзистенциальный вопрос: какой ты хочешь

видеть свою страну? И когда такой вопрос ставится не как житейский, а

как экспертный, неизбежно ожидаешь, что дискуссия как минимум при

бавит какоето новое знание.

Вот почему эту часть книги я решил структурировать таким образом,

чтобы высветить не те или иные экспертные суждения и собственные

ответы на них, а ключевые аспекты проблемы политического персонализма в

России. Для этого пришлось сначала на спокойную голову проанализиро

вать стенограмму, выявить наиболее принципиальные суждения и затем

обобщить их в виде проблем, обсуждение которых позволяет углубить

понимание основной темы. Причём последовательность проблематики

здесь иная, чем во время дискуссии. Это связано с тем, что так и осталась

непонятой главная идея, которую автор хотел донести: не единственным,

но основным детерминантом персоналистского режима в современной Рос_

сии является закреплённая Конституцией РФ конструкция государственной

власти.

Вполне понимаю тех коллег, которые не могут принять такой вывод.

Он и мне самому долго казался пугающим своим, так сказать, нормати

визмом. Но чем больше я размышлял о балансе между институциональ

ными, ментальными, историческими причинами, тем больше находил

свидетельств того, что политический персонализм в современной России

обязан своим существованием в первую очередь институциональной

конфигурации власти.

Думаю, не только моё правовое чувство возмущено тем, что и парла

мент сегодня работает как «фабрика по производству нужных или без

вредных для Кремля законов», и суды по существенным для «президент

ской вертикали» делам выносят «правильные» решения. Но при всём том

нельзя даже сравнивать нынешние и советские условия. Вот почему я

совершенно согласен с замечанием во время дискуссии И. М. Клямкина

(таким шрифтом я буду выделять далее фамилии участников дискуссии),

который сказал, что в системах типа советской верховная власть легити

мируется не правовыми, а другими способами.

Действительно, в любом государстве можно сочинить документ под

названием «конституция». Но далеко не везде это будет означать созда

ние конституционного строя, главным отличием которого является ин

ституциональное отсутствие полновластия какогото одного института.

Другими словами, конституция – это не только и даже не столько фикса

ция определённого положения вещей, сколько «клетка», в которую об

щество помещает публичновластные институты. Поэтому можно оспо

рить универсальность известного определения конституции, данного

Ф. Лассалем, согласно которому конституция страны есть «существую

щие в стране фактические отношения силы»1. Лассалевская формула не

имеет смысла при абсолютизме, неважно какого – монарха или «партии».

Она годится только для государства, которое строится на принципе раз

деления властей2.

Вот почему, как бы ни относиться к нынешнему уровню правосозна

ния в нашем обществе и в правящем классе, к вольной трактовке властью

конституционных норм, совершенно неверно утверждать, что конструк

ция, закрепленная действующей Конституцией РФ, никак не воздейству

ет на механизм осуществления власти. Иное дело, что возникший у нас

конституционный строй не только находится в зачаточном состоянии,

что естественно после долгих лет его полного отсутствия, но и не укреп

ляется. Собственно говоря, исследование и было предпринято для того,

чтобы показать, почему и как конституционные нормы, закрепляющие уст_

ройство власти, препятствуют формированию конституционного строя.

Потому я и решил начать с ответов на категорическое возражение против

именно этого вывода – о принципиальной роли самой институциональ

ной организации власти.

Однако перед комментариями к дискуссии обязан чётко обозначить

свою позицию в отношении одного из ключевых понятий, используемых

в настоящей работе. Речь идёт о политической конкуренции, являющейся в

современную эпоху главным индикатором (критерием) наличия демокра_

тии. Главным – потому, что при отсутствии конкуренции иные демокра

тические институты (разделение властей, политическая свобода, выборы)

сначала перестают нести свою функциональную нагрузку, а затем попро

сту деформируются, теряют сущность. Могу здесь только присоединиться

к мнению Е. Г. Ясина, который пишет: «Если брать критерий максимума

всеобщего блага, мы сталкиваемся с множеством исторических приме

ров, когда свободе и всеобщему благу народа служили режимы, которые

никак нельзя считать демократическими. Зато с уверенностью можно

сказать: если народ свободно избирает своих представителей во власть, а

последние избираются в конкурентной борьбе – это демократия»1.

В то же время хотел бы обратить внимание на другое его утверждение:

«Кого выберут, тот и будет реализовывать свои предложения. Таким обра

зом, роль народа состоит в избрании представителей, образующих орган

общественного управления. А претенденты на роль представителей

должны доказывать в конкурентной борьбе своё право на управление от

имени народа»2. Если речь идёт только о самой общей схеме, то действи

тельно, через выборы происходит вручение мандата на управление от

имени народа. Но если политическая конкуренция понимается тут толь_

ко как борьба за «мандат на правление», выдаваемый по итогам выборов,

то с этим согласиться нельзя.

В современной политической жизни даже «аутсайдерам»3, выявляе

мым в ходе выборов, должно гарантированно находиться место в системе

определения путей и методов развития страны. Это вопрос не только

справедливости и благородства, что само по себе тоже очень важно, так

как тем самым задаётся общая атмосфера государственности, но и устой

чивости самой государственности, ибо исключение «аутсайдеров» из по

литической жизни оборачивается радикализмом и нак􀉨плением в обще

стве разрушительн􀉨го потенциала. Вот почему политическую

конкуренцию нельзя увязывать только с выборами. В противном случае

сама политическая система будет деградировать, а в ответ на упрёк в от

сутствии политической конкуренции в современной России противники

серьёзных институциональных изменений могут сказать: «Да как же у нас

нет политической конкуренции, если существует столько партий, они

борются за места в федеральном и региональных парламентах, имеют

возможность выдвигать кандидатов на пост президента страны». Но ре

альная ли это политическая конкуренция или только её имитация?

Для ответа вполне корректно воспользоваться аналогией с конкурен

цией экономической, природа которой в целом такая же. Закон «О кон

куренции и ограничении монополистической деятельности на товарных

рынках»1, принятый в 1991 году и действующий в настоящее время с из

менениями и дополнениями, определяет в ст. 4 собственно конкуренцию

как «состязательность хозяйствующих субъектов, когда их самостоятель

ные действия эффективно ограничивают возможность каждого из них

односторонне воздействовать на общие условия обращения товаров на

соответствующем товарном рынке», а недобросовестную конкуренцию –

как «любые направленные на приобретение преимуществ в предприни

мательской деятельности действия хозяйствующих субъектов, которые

противоречат положениям действующего законодательства, обычаям де

лового оборота, требованиям добропорядочности, разумности и справед

ливости и могут причинить или причинили убытки другим хозяйствую

щим субъектам – конкурентам либо нанести ущерб их деловой

репутации».

Таким образом, наличие нескольких соперников ещё не есть конку

ренция, ибо последняя предполагает, кроме того, эффективное «ограни

чение возможности односторонне воздействовать на общие условия об

ращения», а также пресечение попыток получить незаконные и/или

противоречащие деловой этике преимущества. Проще говоря, конкурен

ция существует, если все «игроки» находятся в равных условиях,

т. е. имеется гарантия того, что результат борьбы невозможно предсказать

и уж тем более обеспечить.

Вряд ли стоит здесь доказывать, что нынче у нас не приходится гово

рить о равенстве условий для всех участников выборов. Но эта ставшая

уже тривиальной констатация хоть и подтверждает тезис об отсутствии

реальной политической конкуренции, тем не менее является лишь след

ствием более существенной проблемы. Ведь закономерен вопрос: а поче_

му нет равенства условий или, точнее, почему у нас такое возможно? По

пытаюсь ответить.

Политическая конкуренция, повторю, не может, не должна заканчи

ваться вместе с очередными выборами. Победитель, получая право осу

ществлять власть, а проигравший – переходя в оппозицию, продолжают

оставаться конкурентами и вести политическую борьбу. И тут выявляется

принципиально важное отличие политической конкуренции от эконо

мической: победитель в политической борьбе, «становясь властью», по

лучает в свои руки возможность изменить сами условия конкуренции.

Казалось бы, тем самым логически рушится вся идея конкуренции в по

литической сфере. Логически – да. Но демократия тем и хороша, что яв

ляется весьма адаптивной, и в данном случае вступают в силу компенса

торные механизмы, не допускающие чьеголибо доминирующего поло

жения, которое возможно при экономической конкуренции.

Согласно той же ст. 4 Закона о конкуренции, доминирующим считается

«исключительное положение хозяйствующего субъекта или нескольких

хозяйствующих субъектов на рынке товара, не имеющего заменителя,

либо взаимозаменяемых товаров, дающее ему (им) возможность оказы

вать решающее влияние на общие условия обращения товара на соответ

ствующем товарном рынке или затруднять доступ на рынок другим хо

зяйствующим субъектам»1. Признание того, что подобное положение на

товарном рынке объективно возможно, означает прежде всего обязан

ность государства не допускать монополистической деятельности доми

нирующего хозяйственного субъекта. На рынке же политическом вообще

не должно быть доминирующего положения: с одной стороны, ни один

субъект здесь не обладает «товаром, не имеющим заменителя», с другой –

учитывая, что «конкурентным выигрышем» является государственная

власть, такое положение логически делает невозможным реальный и эф

фективный контроль за доминирующим субъектом. Отсюда следует одна

из задач демократически организованного государства – не допустить

доминирующего положения ни одного из конкурирующих участников по

литического рынка.

Мне могут напомнить, что как раз это и предусматривается нашим за

конодательством. В частности, что любые выборы считаются несостояв

шимися, если за списки кандидатов было подано в сумме 50 или менее

процентов голосов избирателей, принявших участие в голосовании по

единому избирательному округу2; что на выборах в Государственную Ду

му к распределению депутатских мандатов допускаются списки кандида

тов, при условии, что голосование проводилось не менее чем за четыре

федеральных списка кандидатов, что списков, каждый из которых полу

чил 7 и более процентов голосов избирателей, было не менее четырех и за

все эти списки подано в совокупности более 50% голосов избирателей,

принявших участие в голосовании по федеральному избирательному ок

ругу1; что за соблюдением равных условий конкуренции в ходе избира

тельных кампаний и выборов следят Центральная и иные избирательные

комиссии, органы прокуратуры и судебной власти.

Всё это так. Но ни законодательные ограничения, ни деятельность

контролирующих органов, предназначенная лишь для пресечения мо

шенничества, финансовых и других злоупотреблений во время избира

тельных кампаний, не в состоянии ликвидировать фундаментальные ус

ловия для возникновения доминирующего субъекта в системе

государственной власти. Специфика политической конкуренции в том,

что недопущение доминирующего положения кого бы то ни было обес

печивается не законодательными запретами и не отдельными контроли

рующими действиями, а институциональным балансом в системе сдержек

и противовесов.

Если такой баланс существует, то, вопервых, проигравшие приобре

тают в чёмто даже более выигрышную роль, ибо главная задача оппози

ции, и не только парламентской, – контроль за правящей политической

силой в разных её проявлениях. Соответственно, мнение проигравших не

игнорируется при принятии государственных решений, и уж тем более

они не «вышвыриваются из политики». Вовторых, оппозиция знает, что

благодаря качающемуся политическому маятнику большинство избира

телей на следующих выборах может обратить взоры к сегодняшним «не

удачникам». Это заставляет оппозицию не менее ответственно, чем обла

датели власти, относиться к своей моральной репутации, к выдвигаемым

предложениям в процессе принятия государственных решений, к объек

тивности своей критики и т. д.

Если же институционального баланса нет, то невозможны и назван

ные выше компенсаторные механизмы. Когда система строится таким

образом, что «победитель получает всё», последний не только естествен

от 30.10.2003 № 15П, Федеральным законом от 23.12.2003 № 186ФЗ, постановлениями

Конституционного Суда РФ от 25.02.2004 № 4П, 14.11.2005 № 10П).

ным образом стремится максимально реализовать это «всё», в том числе

обеспечить на новых выборах – президентских, парламентских, регио

нальных – «внушительную победу» тех, кого бы он сам хотел видеть у

власти, но и имеет для этого легальные возможности. Таким образом,

система, обусловливающая доминирующее положение одного политиче

ского субъекта, превращает политический рынок в оксюморон, хотя бы

потому, что само понятие «победитель» иначе как в кавычках применять

ся не может.

Мало того, «победитель» получает опять же легальную (или почти ле

гальную) возможность осуществлять монополистическую деятельность,

ибо в отличие от экономики, где монополистическую деятельность и не

добросовестную конкуренцию обязано пресекать государство, в полити

ческой сфере доминирующий субъект сам олицетворяет государство, а

все другие институты власти оказываются под его контролем. В итоге

иные властные институты, скрепя сердце или с вдохновением, использу

ют свои полномочия для поддержки действий доминирующего субъекта.

Тем самым институционально формирующийся монополист получает

широкие возможности контролировать деятельность, а то и предопреде

лять само существование «конкурентов»; делить их на «сателлитов» и на

«врагов государства»; наконец, регулировать в своих интересах сами ус

ловия политической деятельности.

Согласен, что в эпоху первого президента Кремлю отнюдь не всегда

удавалось обеспечить контроль над политической сферой: результаты и

парламентских, и губернаторских выборов были далеки от «кремлёвской

модели»… Значит, всётаки возможна конкуренция и в существующей сис

теме? Нет! То время действительно отмечено б􀉨льшей степенью политиче

ской свободы. Но, вопервых, она обеспечивалась отчасти революционной

инерцией, отчасти утраченным политическим ресурсом Кремля. И во

вторых, политическая свобода – существенное, но лишь одно из условий

функционирования нормального политического рынка. А об институцио

нально обустроенном политическом рынке говорить нельзя, поскольку и в

то время президент занимал в системе доминирующее положение. Разве

что уменьшился его собственный, а не институциональный ресурс для

осуществления монополистической деятельности. Это можно сравнить с

тем, как если бы хозяйствующий субъект занимал доминирующее положе

ние, но изза плохой рекламы, маленького платёжного спроса, в силу дру

гих причин его продукция не раскупалась…

Сказанное не означает, что все властные институты системно обязы

ваются или вынуждены действовать по одному лекалу, поскольку инсти

туционально всё так детерминировано. Речь идёт только о том, что обу

словленная Конституцией РФ институциональная система позволяет

монополизировать политический рынок, позволяет одному «игроку»

контролировать всё политическое пространство. В этой возможности,

которую можно, как сегодня, реализовать, а можно и не реализовать, и

состоит современная драма России.