(ок. 1860-1947)

Патиньо Великолепный

«Я получил ногой под зад, и потому я стал богат* (популярная пе­сенка).

«Симон, ты законченный кретин! Немедленно уби­райся отсюда, и чтобы я никогда больше тебя тут не видел!» С этими словами хозяин бакалейной лавки схватил своего коротышку приказчика за шиворот, поднял в воздух и сильным ударом ногой под зад вышиб на грязную мостовую Кочабамбы. «А золо­тую шахту,-продолжал багровый от ярости бака­лейщик,-можешь оставить себе. Это тебе от меня вместо жалованья». Он остервенело скомкал листок бумаги, швырнул его в лицо бывшему приказчику и с грохотом захлопнул дверь лавки.

Симон Патиньо (так звали этого молодого чело­века) осторожно поднялся с мостовой, морщась, по­тер пострадавшую часть тела, разгладил листок. По­качивая головой, он с отвращением смотрел на него, а сам при этом думал, как ему прокормить себя и жену, теперь, когда он лишился места. Ни на еди­ный миг ему и в голову не могло прийти, что благо­даря этому пинку под зад, самому, пожалуй, силь­ному, какой ему доводилось получать, он вскоре станет одним из богатейших людей на свете.

Состояние

Трудно в точности на­звать размер состояния Симона Патиньо. Неко­торые детали могут дать об этом лишь приблизи­тельное представление. Так в 1925 г., когда он был владельцем 40 оло­вянных рудников в Боли­вии, его общее состоя­ние оценивалось в пять­сот миллионов долла­ров, что позволяло при­числить его к десятку богатейших людей пла­неты.

 

• «О, счастливая ошибка!»

Бакалейщик так разъярился из-за ста девяносто двух песо. На эти несчастные сто девяносто два песо Симон без его разрешения дал товаров в кре­дит одному золотоискателю, о котором на город­ской площади Кочабамбы говорили, что он никогда не платит долгов. Узнав об этом, бакалейщик при­шел в страшную ярость и пригрозил своему приказ­чику: ^Заставь его вернуть деньги, иначе я вышвыр­ну тебя отсюда». Но у золотоискателя-индейца, само собой, в кармане не оказалось ни крупицы зо­лота, чтобы расплатиться с Симоном. Кроме пары дырявых сандалий, драного пончо да траченого молью сомбреро, у него имелся лишь документ о праве собственности на шахту, расположенную на высокогорном плато, которая не принесла ему ниче­го, если не считать сожалений о ее приобретении.

ПАТИНЬО

Симон Пнтиньо

в период своего расцвета

Шахта находилась на такой высоте, что жить там из-за холода и разреженного воздуха были способ­ны разве только ламы, да и то с трудом. «Твой хозя­ин может подавать на меня в суд, только проку от этого будет немного, потому что у меня нет ни песо,-сообщил Симону индеец.-Но чтобы он не думал, будто у меня нет совести, отдай ему от меня эту бумагу». С этими словами он протянул юноше документ на право владения шахтой. «Может, бла­годаря этому он когда-нибудь получит назад свои деньги». Симон стоял в нерешительности. Он знал вспыльчивый нрав своего хозяина, да и индеец по­казался ему мошенником. Но, поняв, что ничего иного получить не удастся, он согласился на эту сделку. А часом позже он оказался в то» малопри­ятном положении, с описания которого мы и нача­ли свой рассказ.

Потеря места была для Симона настоящей катас­трофой. Этот пинок под зад вышвырнул его в ни­щету, из которой ему лишь чудом удалось недавно выбраться. Должность приказчика не только спаса­ла его от голодной смерти, но и вообще была для такого паренька, как он, невероятной удачей. Симон знал, что вряд ли найдет второе такое же место, и с самыми мрачными мыслями побрел домой.

•              «Боже мой, какой человек! Какой человек!..»

У него были все основания пессимистически смот­реть на свое будущее, так как до сих пор судьба была к нему, мягко выражаясь, крайне неблаго­склонна. Рождение его в бедном квартале Кочабам-бы было событием настолько малозначительным, что никто не удосужился записать ни час, ни день, ни меся», ни даже год, в котором оно произошло. Год рождения его определяется приблизительно: «около 1860 г>, более точной даты выяснить нико­му не удалось. Его отец, индеец, спустившийся с высокогорья, был в этом городке сапожником, а ре­месло это трудно отнести к доходным в местах, где большинство населения ходит босиком. Семья жила в крайней нужде без всяких надежд когда-нибудь из нее выбраться.

И даже внешность не могла послужить утешени­ем Симону за неблагосклонность к нему судьбы. Он не только был «чало», то есть метнс, полуиндеец, полу белый, но и выглядел крайне непривлекатель­но, даже уродливо. Ростом он был около полутора метров, с безобразным телом, короткими ручками и ножками и огромной головой. И, словно желая ка­заться чуть-чуть повыше, он всегда носил прическу «ежиком». «Господи, какой урод!»-воскликнули его родители, когда он явился на свет. В ту пору среди индейцев, населявших Анды, уроды пользова­лись скверной репутацией. Считалось, что они при­носят несчастье, и обычай велел сворачивать им шею прямо в колыбели. К счастью для Симона, его отец, принявший христианство, не подчинился это­му варварскому обычаю. Он ограничился тем, что несколько раз перекрестил новорожденного, обиль­но окропил его святой водой и, подумав, что такой маленький ребенок вряд ли съест много, оставил его жить.

•              За неимением лучшего

Кроме новообретенной шахты, у Симона имелась недокормленная мулица и недокормленная жена.

 

Не видя другого выхода, как избавиться от нищеты, он посадил жену на мулицу, подбил отправиться с собою двух друзей, таких же безденежных, как оя сам, и с решимостью отчаяния стал подниматься В Кордильеры. Совершенно околев от холода во вре­мя странствия по крутым горным тропам, он нако­нец добрался до своих владений, «концессии Пати­ньо*. Она находилась на высоте четырех тысяч мет­ров на пустынной равнине, продуваемой ледяными ветрами, где жили несколько индейцев со своими ламами.

Прибыв туда, Симон первым делом выстроил из подручных материалов хижину, чтобы укрыть от непогоды мулицу и жену, после чего начал ожесто­ченно копать землю. Он собрал немного чернова­тых камней, которые показались ему похожими на руду, и поспешил спуститься в долину, чтобы от­дать свои находки на анализ, а заодно и немножко согреться. «Да, это действительно руда, в ней есть небольшой процент олова,-сказал ему старик-хи­мик, но тут же отеческим тоном добавил:-Только имей в виду, сынок, на такой высоте ни один руд­ник не может быть рентабельным: слишком трудно туда добираться». Симон поморщился. Он-то наде­ялся, что в этой руде будет золото или хотя бы се­ребро. Нет, ему решительно не везло.

 Кризис

В 1924г. Патиньо пере­вел в Нью-Йорк штаб-квартиру и все капиталы своего предприятия. Благодаря такой предус­мотрительности, а глав­ное, деловому чутью, из кризиса 1929 г. он вышел, усилив свои по­зиции, и во время Второй мировой войны стая главным поставщи­ком олова в Соединен­ные Штаты.

• Река состоит из капель

И все-таки Симон не пал духом. К тому же выбора у него не было. Он вернулся в горы и стал собирать черные камни. Когда их набиралось достаточно, он грузил их на мулицу, спускался в долину и прода­вал за несколько песо. Действовал он упорно, рейсы вниз-вверх не прерывались, и в конце концов, по прошествия некоторого времени, его торговые опе­рации-ценою тяжелых трудов-стали приносить прибыль. На вырученные деньги Симон покупал инструменты, мулов, лам, строил новые хижины и участок за участком скупал земли иа плато, Индей­цы, предусмотрительностью мало отличавшиеся от своих длинношерстных лам, охотно продавали свои владения, удивляясь, что этот сумасшедший нашел в черных камешках, пользы от которых, по их пред­ставлениям, не было ни на грош.

И вот через семь лет упорных и тяжелых трудов Симон Патиньо оказался во главе настоящего гор­нодобывающего предприятия, которое, хоть и не приносило ему бешеных денег, но, вопреки предска­заниям старика-химика, было вполне рентабельным.

•              Король олова

И тут Судьба, а верней сказать, Удача, повернулась к Патиньо лицом. Она явилась в облике одного из рабочих. В дверь кабинета Симона Патиньо однаж­ды постучался человек, державший в руке камень. «Сеньор,-почтительно обратился он к Симону,- взгляните, что я нашел. Может, это серебро?» Патиньо схватил протянутый ему камень и стал его осматривать. Камень и впрямь отличался от руды, которую здесь добывали. Не говоря ни слова, Симон положил его в мешок, оседлал мулицу и по­спешил на рудник Гуамани, чтобы провести анализ. Но это опять оказалось не серебро, и тем более не золото. Это была оловянная руда, но зато с таким содержанием олова, что и представить себе не­возможно. «В ней от пятидесяти четырех до шести­десяти процентов металла,-объявил химик.- Никогда ничего подобного не видел». Такое откры­тие невозможно было сохранить в тайне. С быстро­той молнии новость облетела всю страну, притя­гивая к шахте, получившей название «Сальвадора», то есть «Спасительница», банкиров, спекулянтов и разбойников с большой дороги, также желающих отхватить себе кусок пирога.

Неблагодарный сын

Из огромного капитала, который скопил Симон Патиньо, его родная страна ничего практи­чески не получала. Двадцати тысячам гор­няков, насчитывавшим­ся в Боливии, платили жалкую заработную пла­ту, которой едва хватало на поддержание сущест­вования, а сеть желез­ных дорог, построенных миллиардером,предна­значалась исключитель­но для перевозки руды.

•              Патиньо защищает свой пирог

Преуспеть Патиньо помогли не только упорство в труде и железная воля. Впридачу к ним он обладал храбростью и незаурядным умом. Против разбойни­ков он успешно применял оружие и даже получил в одной из перестрелок небольшое ранение, которое привнесло в его биографию легкий привкус героиз­ма и романтики. Несмотря на весьма поверхностное образование-он с грехом пополам умел читать и писать,-смог он защитить свои интересы и от бан­киров и спекулянтов. Он создал компанию «Пати­ньо Майнз энд Энтерпрайз Консолидейтед», акции которой котировались на Уолл-стрит и Лондонской бирже. Раскупались его акции, как горячие пирож­ки. Рудник Патиньо, занимавший всего лишь четы­ре гектара, давал в среднем семьсот тонн чистого олова в месяц, тогда как у самых высокопроизводи­тельных конкурентов выход олова с трудом дости­гал тонны с гектара- Огромные прибыли с лихвой компенсировали неудобное географическое положе­ние рудников, тем паче что окрестные индейцы слу­жили источником практически дармовой рабочей силы.

 

•              Империя Патньо

Деньги с оловянных рудников во все более стреми­тельном темпе текли в сейфы маленького метиса, так как производство консервных банок и автомо­бильная промышленность, которые, как известно, являются главными потребителями этого металла, находились тогда на взлете. Патиньо довольно бы­стро смог округлить свой капитал. И делал он это с большим умом. Первым делом он приобрел оловян­ные рудники в Малайзии, которые давали металл более высокого качества, и в один прекрасный день могли доставить ему значительные неприятности. Кроме того, в Англии он стал владельцем крупных оловоплавильных заводов, расположенных в Ливер­пуле, что позволило ему установить полный кон­троль над производством олова и утвердиться на старом континенте, где он надеялся придать своему имени столь недостающий ему блеск.

•              Патиньо творит свою легенду

Спустя тридцать лет после того памятного пинка под зад, который на самом деле оказался перстом судьбы, Симон Патиньо стал оловянным королем, одним из самых богатых людей на планете. Но хотя его состояние достигло гигантских размеров, собст­венный его рост оставался по-прежнему крошеч­ным. И это заставляло его жестоко страдать, по­скольку ему хотелось быть на высоте своего успеха, выглядеть высоким красавцем, предметом всеобще­го восхищения. Как и у Наполеона, у него была жгучая потребность найти какую-то компенсацию своего маленького роста и блеснуть хоть в какой-то сфере. Он выправлял осанку, обучался хорошим ма­нерам и правилам поведения в светском обществе, учился в университете, чтобы получить диплом ин­женера, нанял целую армию преподавателей, чтобы заполнить пробелы (слишком слабое слово!) в сво­ем образовании. И наконец пришел к выводу, что его родная страна Боливия слишком незначительна для такой персоны, как он, и обосновался в доброй, старой и куда более престижной Европе.

•              Его величество Патиньо

Оловянный король лелеял мечту, чтобы его коро­левский титул был узаконен и уходил корнями к самым прославленным царствующим фамилиям, за­несенным в *Готский альманах». Ему недостаточно было быть просто миллиардером, он хотел быть им в каком-то смысле по Божественному праву... И вот однажды он призвал к себе одного из самых извест­ных специалистов по генеалогии и с места в карьер предложил ему «отыскать» и «с несомненной точ­ностью установить» его происхождение, «как о том гласит тщательно хранимое в семье предание», от некоего королевского дома, правда, от какого имен­но, сам он не знает. Специалист по генеалогии в не­котором замешательстве глянул на Патиньо. У Си­мона не было ни профиля Бурбонов, ни габсбург­ского подбородка, ни родинки на носу, которая из поколения в поколения передается Гогенцоллернам. Со своим коротеньким уродливым телом, большой головой и плоским лицом он скорее смахивал на одну из ацтекских мумий, которые выставлены в антропологических музеях. Постаравшись удер­жаться от смеха, ученый ответил; «Проблема мне кажется крайне сложной. За истекшие столетия ни­кто из представителей европейских царствующих домов не озаботился произвести потомство в браке с краснокожими. Публикация подобной генеалогии может навлечь на меня насмешки коллег, а на вас - гнев королевских фамилий, у которых будут все ос­нования возбудить против вас беспроигрышный процесс по делу о непризнании незаконного родст­ва. Для вас и вашей семьи было бы куда удобнее и проще искать свои корни в старинных и уже угас­ших дворянских родах Кастилии или Андалузии». Патиньо было поморщился, потом на секунду заду­мался и согласился, решив, что подобное происхож­дение будет, ну может, всего лишь чуть менее блес­тящим, чем то, о котором он мечтал.

Через некоторое время ученый явился к Патиньо с пергаментом, на котором было все:золотое генеа­логическое дерево, гербы, короны, горностаевые мантии, а на каждой ветви имена идальго, конкиста­доров и испанских грандов, объединенных одной общей чертой,- они никогда не существовали на свете. Тем не менее Патиньо с удовольствием ос­мотрел это великолепное доказательство своего аристократического происхождения и сразу же ощутил себя другим человеком. Он почувствовал, как в нем возрождается дух хвастливых и отважных дворян из Старой Испании, которые, обуреваемые мечтами о богатстве, отправлялись на завоевание Нового Света и возвращались оттуда без гроша, но зато умели в любых обстоятельствах сохранять

Политика

Симона Патиньо упрека­ли не только в том, что он пренебрегает своей родиной. Как и всех про­мышленных магнатов, его упрекали - обосно­ванно или нет - что он тайком играл пагубную роль в трагических со­бытиях, которые потря­сали Боливию. Мрачно настроенные политологи были уверены, что имен­но его тень угадывается за спинами тех, кто про­извел государственные перевороты в 1939,1943 и 1948 гг. Но более все­го его обвинили в том, что он активно подталки­вал Боливию к так назы­ваемой «Чакской» войне с Парагваем, которая произошла иэ-за крохот­ного клочка земли, где имелись запасы нефти, и которая обошлась стране в пять тысяч уби­тых.свою легендарную гордость, и уж ни о ком из них нельзя было сказать, что они позволили дать себе ногой под зад.

•              Разорение*

В своем стремлении блистать в Старом Свете Си­мон Патиньо совершенно забыл-с неблагодарнос­тью забыл-о той стране, в которой родился. Тем не менее Боливия доверила ему почетную обязан­ность, назначив полномочным посланником в Мад­риде, а затем в Париже. Благодаря этому пышному званию Патиньо получил доступ в самые высокопо­ставленные круги обеих столиц. И однако же ему ни разу не пришло в голову чуточку облегчить ни­щенское существование своих соотечественников, построив для них хотя бы скромную школу, боль­ницу или диспансер. Патиньо неоднократно упрека­ли за такое забвение родины, и когда после Второй мировой войны к власти пришла Националистичес­кая революционная партия, было принято решение конфисковать рудники сеньора Симона Патиньо, «ставшего иностранцем в своей собственной стра­не». Перед Патиньо мигом открылась перспектива разорения. Если бы президент Пас Эстенсоро осу­ществил этот свой план, у Патиньо остались бы лишь оловянные рудники в Индонезии и Малай­зии, плавильные заводы в Ливерпуле да несколько банков в Нью-Йорке. Это была бы полнейшая ката­строфа. Оловянный король не смог этого перенести и в 1947 г. скончался в Буэнос-Айресе.

 Курорт

В 1976 г. Антенор Пати-ньо построил в Лас-Ада-се на тихоокеанском побережье Мексики «де­ревню для отдыха мил­лиардеров-. Несмотря на пышное открытое, ку­рорт этот туристов прак­тически не привлек.

•              Наследный принц

Кроме огромного состояния, трое детей Симона Па­тиньо унаследовали от него пристрастие к потуск­невшему блеску аристократии. Дочери, поскольку за ними давалось весьма приличное приданое, без особого труда нашли подходящие партии. Одна из них стала графиней и француженкой, выйдя замуж за Ги де Буарувре; втор ая-испанской грандессой и маркизой дель Мерито, взяв в супруги камергера Альфонса XIII. А вот что касается брака единствен­ного сына Патиньо, который при крещении был на­речен поэтическим именем Антенор, то его брак стал для маленького чоло и его мифических пред­ков-конкистадоров подлинным генеалогическим апофеозом. В 1931 г. Антенор женился не более и не менее как на ее королевском высочестве Марии Кристине де Бурбон, племяннице испанского короля, предком которой был Людовик XIV; прин­цесса отличалась поразительной красотой, но в мо­лодой семье сразу же начались раздоры.

Приданое

Каждая из дочерей Си­мона Патиньо получила в приданое по сорок миллионов старых фран­ков.

• Водевиль, сметанный на золотую нитку

Оловянный король Патиньо II был расточительным монархом. Он поражал весь мир беззастенчивой роскошью своих приемов, которые очень любил устраивать, надменно объявив, что «удовольствие миллиардера никогда не может быть чрезмерным», что несколько переходило пределы хорошего вкуса и скромности. Но в легенду наследный принц импе­рии Патиньо вошел, главным образом, благодаря своим семейным неурядицам. Начиная с 1942 г. журналисты скандальной прессы всегда могли по­живиться сенсацией, черпая ее из перипетий беско­нечного трагикомического бракоразводного процес­са Патиньо-младшего. Первой враждебные действия начала Мария Кристина. В Нью-Йорке она возбу­дила в суде процесс, желая расстаться со своим суп­ругом-магнатом. Антенор категорически отказался дать свободу жене, чья кровь была еще голубее, чем кровь серафимов. В качестве мировой он обязался выплачивать ей ежегодное содержание в четыреста тысяч долларов, пообещав прибавлять к этому со­держанию такую же сумму всякий раз, когда он бу­дет уличен в новой супружеской измене. Ее коро­левское высочество внезапно проявила сговорчи­вость и пошла на сделку, мысленно моля небеса, чтобы рога у нее, если такой термин применим к женщине, оказались самыми большими, какие толь­ко могут быть.

Все как будто уладилось, но внезапно в 1946 г. теперь уже супруг ее высочества, доведенный до от­чаяния все возрастающими требованиями жены, за­просил развода. Она самым решительным образом отказала ему под предлогом, что Антенор живет в Нью-Йорке, и французский суд, в котором был воз­бужден процесс, некомпетентен выносить по нему решение. Антенор предложил разводиться в любом другом месте по ее выбору. Но Мария Кристина на­шла новый предлог; брак был заключен в Испании, в стране, где разводов не существует. Поэтому ника­кой суд, ни французский, ни американский, не мо­жет вынести решения о его расторжении.

В 1960 г. оба супруга наконец пришли к полю­бовному соглашению о необходимости развода. Од­нако Мария Кристина в последний момент заявила:

 «Меня выдали замуж в семнадцать лет, не спраши­вая моего согласия, поэтому брачный контракт не­действителен*. Посему она потребовала половину имущества своего экс-супруга на том основании, что при объявлении недействительным брачного контракта вступает в действие правило о совмест­ном владении имуществом. Антенор, естественно, был против, и его можно понять. И процесс длился и длился, как роман с продолжением, эпизоды кото­рого развивались то в Нью-Йорке, то в Мадриде, то в Ла-Пазе, к вящей радости журналистской братии. В общей сложности процесс тянулся восемнадцать лет, прежде чем наконец произошел развод.

Аукционы

После смерти Антенора Патиньо, последовавшей в 1982 г., его коллекции были распроданы на двух знамениты* аукцио­нах: у Сотби -серебро ХУ11-ХУ|11 в.; у Кристи -мебель и произведения искусства. Тогда-то все и смогли оценить уро­вень коллекций и вкус того, кто их собрал.

• И все-таки царственность...

Было бы несправедливым завершать рассказ об отце и сыне Патиньо этим малоприличным водеви­лем. Оба они заслужили право войти в историю не только в роли мещанина во дворянстве, которую очень долго их заставляла играть пресса. Они от­нюдь не ограничивались одним стремлением по­пасть в «Готский альманах», *\УЬо 1з ТУпо» и «|е(; Зе1*. Они также сумели прожить с безмерной пыш­ностью жизнь, которую можно сравнить с грандиоз­ным приключением. Нувориши, они и держали себя как нувориши-с самоуверенностью, граничащей с героизмом, который попросту вызывает восхищение и позволяет мерить их особой меркой. Больше всего это касается французов, которые широко пользова­лись их щедростью. Дары, которые отец и сын Патиньо, преподносили национальным музеям, в частности Версалю,-пристрастие к царственным особам и дворцам никогда не покидало их-своим великолепием сравнимы лишь с невероятной роско­шью приемов, которой они привыкли ослеплять своих друзей. Посещая дворец Людовика XIV, ценители имеют возможность вспомнить о них, восхищаясь угловыми диванчиками и шкафчиками китайского черного лака в кабинете дофины, вели­колепным шкафом в спальне дофина или кушеткой Мадам Виктуар. И это всего лишь несколько приме­ров щедрости, какую сочли необходимым проявить оловянные короли, чтобы поддержать свой сан. Положение обязывает...